Кин Ри
Единственный среди нас абсолютно трезвый и адекватный, он производил потрясающее впечатление полного психа
Цикл: Хэнь
Таймлайн: за три-пять дней до официального начала Сайской кампании кэдонского войска
Место: Земли Западной Республики (Сай-гунхэго).
Персонажи: Сай: Цу О (монах Сердца с именем Шииэр, душа Дракона), Надир Ширван (торговец Амэо, душа Дракона); Ци-Кэдон: Сёгун Запада Байхуа (душа Тигра); Юн-Хуаянь: Руй Шуу, камергер департамента Богов и Церемоний (душа Ворона, при рождении - Руйша, кэдонка).
Краткое содержание: заключен мирный договор между Нан-Юэ, Сай-гунхэго и Ци-Кэдоном. Представители трёх стран беседуют о жизни и не только.
История о том, как становятся Душами

В приграничной деревне Большие Буераки все знали дом господина Ширвана: большой, надежный, сложенный из белого камня, он возвышался на небольшом холме, царствуя над окрестными полями и дворами. Даже самым жарким летом в его стенах оставалась прохлада, а в подвалах не таял лёд. Впрочем, оно и правильно: ведь господин Адар Ширван был сельским головой.
Раз в сезон высокие ворота дома Ширванов открывались, и из них выезжала груженая зерном телега: налог с Больших Буераков и соседних с ним Красной Речки, Кукуева и Малых Буераков отправлялся в приграничную крепость. Там его принимал кутосский чиновник, составлял опись и переправлял дальше - в государственные зернохранилища великой восточной империи. А сельский голова Адар Ширван возвращался домой, к милой жене и малым детям: сыну-подростку и совсем еще грудной дочери.

- В деревне отца любили, - задумчиво покачал головой Амэо. - Мне было годков двенадцать, наверное, когда всё началось. Наша область была под кэдонцами уже лет сто, как при Невмирущем её захватили, так и не отдали больше. Часах в двух пути, на реке, была их крепость, Высокий Берег. Туда отец отвозил налоги, оттуда купцы приезжали, солдаты. Женились на местных иногда - у нас чистой западной крови, почитай, и не было. У кого отец, у кого дед - кэдонцы, цикэ, чукчи, нанцы. Степные торговцы иногда оседали. Была даже, смешно сказать, семейка оседлых хинцев. Весёлые такие, славные, в вышиванках, в платье пёстром. Когда моя тётка замуж выходила, их пригласили на свадьбу - играть, плясать. Весело было...

Тётку звали Карима. Высокая, чернокосая, с собольими бровями, она считалась первой красавицей на деревне. Не случайно и женился на ней не кто-нибудь, а сам комендант Высокого Берега, тысяцкий кэдонской армии Анко. Красавец, храбрец, искусный рассказчик, знавший неимоверное количество интереснейших историй, сотник был завидным женихом. Казалось бы, деревенским девкам стоило изойти ядовитой слюной от зависти - но нет: Карима Ширван была так бесспорно хороша, что осудить выбор господина Анко желающих не нашлось. На свадьбу собралась вся волость; даже с дальней Красной Речки пришёл народ поесть и выпить за счёт головы. Оседлые хинцы притащили откуда-то гуделки, жалейки и что-то вроде арфы на деревянной основе, пели, плясали и гадали всем делающим по руке или по пряди волос. Пожилой монах Сердца, изрядно выпив, обещал молодым долгих лет жизни и десять десятков детей и внуков...

- Да, свадьбу моей тётки широко гуляли, - Амэо прикрыл глаза и надолго замолчал, мысленно вернувшись в свои двенадцать лет, в жаркий осенний вечер, когда где-то невдалеке звенят струны и жалобно подвывает рожок, а соседская дочка так хороша, так смугла, румяна и покладиста...
- И что? - наконец решился прервать его молчание Цу О. - Она... с ней что-то плохое случилось?
- Случилось, да. Как раз месяц со дня их свадьбы прошёл, или два - не помню уже. Отец мне выдал Каурку, повозку и велел отвезти в гарнизон лекарства - у них там несколько человек расстройством желудка заболели. Я и поехал. Там два часа ехать было, дорога была хорошая, надёжная, обкатанная. Да и двенадцать лет - это почти взрослый уже, пора привыкать к ответственным делам. Но до крепости я тогда не доехал. Пришлось с полдороги назад повернуть и к лесу кинуться. Там, вдоль реки, лесок был - небольшой, не густой, но хоть что-то. Если постараться, спрятаться можно, и даже телегу спрятать...

В тот день ранним утром Карима Ширван вышла на стену крепости, тяня за собой большой бак с похлёбкой, поставленный на колёса: завтрак для ночной смены часовых. Она как раз почти дошла до надвратной башенки-караулки, когда по верху стрелы чиркнул арбалетный болт.
- Что за дурак... - начала было она, свешиваясь между зубцами и вглядываясь в траву по ту сторону рва - и упала.
Второй болт пришёлся ей как раз между глаз.
Молодой человек в жёлто-красном камзоле опустил арбалет и довольно ухмыльнулся.
- Молодец, - кивнул ему командир, одетый точно так же, только на голове был белый тюрбан с длинным пером, а на шее - золотая гривна. Ещё несколько сотен таких же жёлто-красных крепких ребят нетерпеливо теребили поводья.
Тем временем в крепости кто-то зазвонил в тревожный колокол, кто-то бросился запирать ворота, солдаты засуетились, жёны и дети кинулись прятаться в главную башню...
Поздно: передовые отряды конницы, с криком «Тигр!», уже ворвались внутрь. С рассвета не прошло и часа, как двор, стены и ров были усеяны трупами и слабо подёргивающимися телами ещё живых, залиты кровью и заляпаны чёрными пятнами догорающей смолы. Командир захватчиков оглядел двор, стены с кровавыми потёками. Из каменной башни то и дело пугливо выглядывали то детские, то женские головки - в синих рубашонках, синих вышитых покрывалах. К двери прижимался спиной тысяцкий Анко. Из груди у него торчало чьё-то копьё, не давая упасть на землю.
- Башню обложить хворостом и поджечь, - сухо приказал командир.
- Там только бабы с детьми, господин Арун, - тихо, чуть неуверенно сказал его помощник.
- Амир, ты помнишь, что нам сказал наш государь? - командир посмотрел на него строго и чуть печально.
- Те, кто отдаёт свои тела и сердца воинам врага - наши враги, - всё так же тихо и неуверенно повторил тот. - Дети врага вырастут нашими врагами. Если мы не выжжем самые их следы из земли Тигра, они однажды вернутся. Но...
- Амир! Ты ведь сын государя. Ты не должен колебаться.
Амир умолк и отступил на несколько шагов, молча глядя, как башню обкладывают хворостом и поджигают, и вот уже огонь переползает на деревянные переборки, из окон тянутся руки, на глазах истлевая. Некоторые матери, обезумев от отчаяния, выбрасывали детей из окон. Если те не разбивались сами о камни двора, их ловили на копья воины сотника Западного Освободительного войска, Аруна Ришинди.

Этого, впрочем, Надар не видел: боги миловали. Он видел только девочку - с обожженными руками, сгоревшими почти до корней волосами, в испачканном сажей и землёй синем платье. Мать успела выпихнуть её в тайный ход в последние мгновения перед тем, как первый этаж башни окончательно охватило пламя.
- Она бежала так быстро, что я, с телеги спрыгнув, едва сумел её поймать. А я ведь лет на семь был старше неё.
Камергер департамента Богов и Церемоний Руй Шуу поглубже спрятала руки в рукава, словно от холода. Ей и впрямь было зябко: с того самого далёкого года, с того безумного бега по подземному ходу, рушащемуся прямо у неё за спиной, она никогда не могла до конца согреться. Как не могла до конца простить Народную Республику за гибель своей матери, задохнувшейся в дыму, и отца, чьё тело враги оставили гнить, спеша дальше нести свободу от кэдонских захватчиков.
- По имени она не назвалась, - тем временем продолжал Амэо. - Только плакала и говорила, что в Высоком Береге - враг. Конники Тигра. Были в ту пору такие ребята, совсем без богов в голове: решили восстановить землю Сай-Цзяо в исконных границах и изгнать всех чужеземцев. А кто изгоняться не спешил - тех убить. Потому что не дело кутосской солдатне расхаживать по нашей земле, а их крови на этой земле жить и трудиться. Добились ведь своего: теперь в наших краях чужаков почти не осталось.
- Остались. Ты, например. И её будут: ведь Народная Республика заключила с Ци-Кэдоном мирный договор! Значит, теперь будут новые кэдонские селения, и никто никого не будет убивать и сжигать в башнях... - тихо сказал Цу О.
- Может, и так, - с сомнением согласился Амэо.
- Не так, - мотнула головой Байхуа. - Я сёгун кэдонской армии, мне ли не знать? Мы не воюем с вами, вы не воюете с нами, вот только Сайро нынче - как порванное ожерелье разбросанных по пустыне городов, которому надо или взять себе чужую землю или умереть, иссохнув от голода...
- Подавится, - убежденно сказала Шутара Руй.
- Подавится, - согласилась Байхуа. - Но какой ценой? Кэдон смертельно болен, Юн-Хуаянь задыхается в ядовитых испарениях своих цветов, Север умирал ещё во времена Недозавоевателя, а теперь и вовсе не подаёт признаков жизни. Народная Республика подавится и лопнет, Нан-Юэ... разве что Нан-Юэ и останется - сожрав чужую землю. Но нам с того какая радость?..
- Не хочу верить, что всё было зря, - резко мотнул головой Цу О.
- Не зря. Хоть что-то, а не повторится, я уверен. И пусть Сай-Цзяо будет только горстью городов - оно таким и было, до Конников Тигра-то: здесь кэдонский лоскут, здесь нанский, а по соседству - так и вовсе свой собственный. Главное - без войны живут, мирно.

И никому не придётся прятать в лесу телегу, укрыв тентом плачущую девочку с обожженной спиной и руками, почти без волос на голове. Никому не придётся наскоро, без седла, лезть на тихую смирную кобылку-трёхлетку и заставлять её бежать втрое быстрее, чем она вообще могла. И замирать, затаиваться в кустах на околице, видя: он не успел, опоздал. Конники уже в деревне. Как узнал? На земле - девочка, младшая дочка хинцев. Светлые волосы в грязи, от левого плеча вниз - глубокая рана наискосок: кто-то рубанул саблей - с седла, походя, просто за то, что хинка, чужая кровь. Значит, конники уже в деревне.
Пока мальчик осторожно, огородами, таясь по кустам и за поленницами пробирался к дому, конники успели выгнать сельчан из домов на главную площадь - аккурат к подножию того холма, на котором был дом головы.
- Я Арун Ришинди, - громко объявил командир. - А это - сын вашего законного правителя, принц Амир Тассири.
Ответом было недоумённое молчание: в Больших Буераках никто не слыхал, чтоб у кэдонского императора был сын Амир. Да и такого мундира у воинов Дракона раньше не было - но мало ли, может, недавний приказ или особая западная гвардия какая-нибудь. Даже мысли не было, что это может быть враг.
- А ежели он сын нашего правителя, почему у него имя западенское? - спросила какая-то баба.
И захрипела: в горле торчала стрела.
- За что? - крикнули из толпы - и снова хрип.
- За предательство Родины, - холодно сообщил Ришинди. - Те, кто считает себя поддаными кэдонского императора, не должны жить на нашей земле. А теперь, если вы назовёте имена всех вражьих прихвостней - останетесь в живых.
Селяне растерянно молчали, метались между жаждой жизни и страхом предать своих. Но недолго: Адар Ширван вышел сам.
Опираясь на длинную резную трость, с прямой спиной, в лучшей летней рубахе. За ним - жена с дочерью на руках.
- Я - сельский голова, Адар Ширван. Вот - жена моя, Нурнен. Дочь, Лаят. Был ещё сын, Надир - утонул летом, пока рыбу ловил, - сказал он.
И глянул в толпу почти с мольбой: не выдайте. Не выдали: молчали. И пока старому голове отрезали ножом бороду, и пока на воротах вязали две петли - для мужа и жена. Лаят, ещё совсем дитя, заплакала и попыталась спрятаться среди стоявших, но не успела: её поймали и бросили об острый край воротной створки. На землю девочка упала уже мёртвой. Селяне молчали. Никто не вскрикнул, не проронил ни слова. Просто смотрели, словно обратившись в камень.

- Так отец меня спас: Надир - это меня так звали. Я в соседском огороде за кустом кизила прятался. Они, конники, торопились, дворы не прочёсывали, а то бы сразу нашли. А так я сидел, смотрел. Как сестру убили - ей голову чуть не пополам раскроило. Как отец с матерью в петле плясали. А потом этот командир их, Ришинди, сказал: надо спешить. А ему его прихвостень ответил: тут всё равно западной крови нет. Так и решено было всех в наш дом загнать и там поджечь: мало кто спасётся, если двери закрыть. Они это любили, конники - загнать кого-нибудь в каменные стены и сжечь. Почти никто не выживал. И тут я отца своего предал, подвёл.
- Вы? Но вы же добрый человек и... не знаю, как можно было вот тогда его предать?!
- Легко, госпожа сёгун. Легко: взял я нож садовый, с земли подобрал, и вслепую, не глядя, ринулся на того командира. Кричу что-то, бегу, едва в собственных ногах не путаюсь. Но бегу. А потом вместе со мною пошёл дождь, и кто-то крикнул: «Божий воин, бегите, божий воин!». И побежали - человек трое-пятеро, и принц с ними. А остальные... знаете, госпожа сёгун, как сахар от воды тает? Сперва как будто изнутри его черви едят, он весь пористый становится, мелко-дырчатый, как пемза. А потом осыпается, осыпается тихонько... так и эти. Когда дождь пошёл - конники таяли, а наши под струями стояли, и ничего. Даже лучше кому-то стало - радикулит у деда одного прошёл, зубы болеть перестали... А когда эти растаяли совсем, я просто наземь сел и заревел. Сижу, реву. Слёзы ручьём текут. Меня кто-то утешал, вроде бы. А я плачу и говорю: «За реку, уходите за реку, в Кэдон, оставьте меня и бегите, они ведь вернутся!». Они и пошли - кто какой скарб похватал, с тем и пошли туда, по дороге на Высокий Берег. Меня с собой звали. Я не пошёл, там же девочка. И телега. Взял Каурку под уздцы и повёл к лесу.

Принц Амир Тассири, чудом спасшись от разрушительного гнева новорожденной Души Дракона, тоже бежал в тот же лес - как и Надир, пробираясь потихоньку по кустам и прячась за камнями. Неудивительно, что они столкнулись.
Принц посмотрел в лицо подростка - перекошенное болью, горем, не прошедшей ещё яростью, испачканное в грязи - и молча подал Надиру свой кинжал в дорогих ножнах.
После утра в Высоком Береге он и сам не хотел жить: слишком ярко перед глазами стояло, как детей брали на копья, как матери их гибли в огне, и чьё-то синее покрывало, догорая, медленно летело по ветру. Почему он бежал, когда воин Дракона бросился на их отряд? Он и сам не знал. Но теперь был не намерен убегать.
Надир посмотрел на него исподлобья и устало бросил:
- Живи. Тебе ещё царствовать.
- А ты? - спросил принц.
- А у меня в лесу повозка укрыта. Ваши всё равно победят - так зачем ждать? Возьму повозку и поеду по миру. Лекарства продавать, безделушки. Сдох бы, но у меня сестра-найдёница. Её кормить надо.
Принц кивнул и зачем-то пошёл вслед за Надиром.
Под тентом и впрямь пряталась девочка - лет семи, обгорелая. Смотрела перепуганными глазами - то на Надира, то на принца.
- Позволь... позволь мне забрать её с собой, - попросил принц. - Хочу... искупить.
- Бери. Хотя зачем мне тогда жить?
Подросток, он действительно не видел смысла жизни. Даже то, что отец, как мог, попытался его спасти, не убеждало его. Смысла не просто не было - он умер, сгорел с крепостной башней, разбился с маленькой Лаят, задохнулся в петле вместе с отцом...
- Ты должен жить во имя богов, - ответил принц Амир. - Они всё равно не позволят тебе умереть. Надира, сына старосты, больше нет: ты уже другой человек, ты не принадлежишь себе. Ты родился заново, ты - другой человек. Душа вашего Дракона. Говорят, вы меняете судьбы мира; может, измените судьбу хоть нашей страны?..

- Я позволил ему забрать девочку: по глазам видел, что он не причинит ей зла, наоборот. Он дал мне новое имя. Запряг Каурку в повозку, да и стал по дорогам разъезжать, торгуя травами. Ученика себе нашёл. С принцем я с того дня ни разу не виделся, да и зачем мне? Потом его убили и началась республика. А своё настоящее имя я и вовсе подзабыть успел - привык, всё Амэо да Амэо...
- Грустная какая история! - воскликнула Байхуа. - И ведь теперь ничего не исправить. Не вернуть того принца, не изменить произошедшего...
- Зато - мир. Неважно, какой ценой, - возразил Амэо. - Главное, что всего вот этого не увидит ни один ребёнок.
Но сёгун Байхуа лишь печально покачала головой.
- Мир не бывает вечным, - голос у Руй Шу был несколько сипловат. - Вечный мир - это к мертвецам. Им не с кем воевать. А пока мы живы...
- Есть надежда, - резко рявкнул почти Цу О, и почему-то все замолчали.
- Завтра наш контингент выводят из Республики, - задумчиво сказала сёгун. - Может, и правда - мир.

@темы: рассказ, таймлайн: Жизнь г-на Чин